Цикл «Фиат для сторонников самопринадлежности»: 1. Откуда берутся деньги · 2. Как работает фиат · 3. Блокчейн, деньги и управление

Вступление

Фиатная система нередко вызывает негативные ассоциации: “ЦБ печатают деньги”, “инфляционный налог”, “грязные государственные бумажки”. Мир блокчейна начинался с максималистской идеи противопоставления себя традиционному банкингу: «One CPU, one vote», “уход от доверия”, “цифровое золото”. Формирование некого ограниченного ресурса, за который возникла конкуренция, привело к предсказуемому исходу. «One CPU, one vote» выродился в «one megawatt, one vote» — народная эмиссия стала достоянием промышленных майнеров с ASIC и доступом к дешевому электричеству, а крупнейшими держателями монеты стали те же государства (порой через конфискации) и крупный бизнес.

Есть и более фундаментальная проблема. Потолок эмиссии в 21 миллион монет часто подаётся как главное достоинство. Идея «честных денег, которые нельзя напечатать» кажется справедливой, но только до тех пор, пока не задумаешься, кому это выгодно. Но об этом будет в одной из следующих глав о причинах ухода от золотого стандарта.

Если отвлечься на минутку от темы собственно денег, вспомнилось, что есть гипотеза, в соответствии с которой, зерно стало доминирующим сельскохозяйственным продуктом в Европе по той причине, что его легко посчитать, обложить налогом и потом хранить содранное в амбарах. В свою очередь, многие овощные культуры типа корнеплодов считать и хранить не так легко. Это отчасти оказало негативное влияние на разнообразие питания простых людей.

Т.е. идея накопления и складирования ценности может быть даже угрозой в том числе перед государством, у которого есть больше возможностей для того, чтобы забрать некий ограниченный ресурс (золото, хлеб, монеты), положить в охраняемое хранилище и контролировать остальных, продающих услуги. В свете таких рассуждений, концепция «демередж-валюты» (demurrage) кажется не такой уж оторванной от реальности, хоть и слабо применимой в нашем экономическом мире (про функцию денег как средство сохранения будет подробнее позже). Пример реализации, кстати, был — Freicoin.

Фиат это не баг и не скам, а тоже распределенная система со своими свойствами. Результат нескольких тысяч лет развития деловых отношений людей. Та же Terra прогорела, пытаясь воспроизвести одно из важнейших свойств фиата — эластичную эмиссию через две функции (mint() и burn()) без институтов. Именно поэтому важно развивать понимание философии, целей и проблем денег, а не просто верить в простые решения.

Я не являюсь экономистом и, возможно, буду ошибаться в каких-то вещах, поэтому не стоит забывать, что это скорее личная оптика и философская публицистика. В этой статье я попробую описать три конкурирующих, но не взаимоисключающих теории происхождения денег, каждая из которых подсвечивает слепое пятно остальных. В следующей статье я попробую описать мое текущее видение механики фиатной системы. Далее опишу свое видение синтеза наработок фиатной системы и крипты на данный момент.

Этот цикл называется “Фиат для сторонников самопринадлежности”. Статьи данного цикла получаются довольно увесистыми, и, скорее всего, буду выкладывать главы отдельными постами.


Три функции как диагностический инструмент

Экономика описывает три основных функции денег: средство обмена (можно заплатить за товар), средство сохранения стоимости (ценность не исчезает за ночь) и единица счёта (можно выразить цену чего угодно в одной шкале и сравнить). Хорошие деньги выполняют все три. Большинство инструментов являются компромиссом.

Какие есть ограничения у криптовалют как денег? В качестве средства обмена ограничениями традиционно считались пропускная способность сети и высокие комиссии. Сегодня это во многом решённые проблемы: L2-решения, ZK-роллапы, множество сетей с разными характеристиками обеспечивают достаточную связность и пропускную способность. Техническая инфраструктура для платежей существует.

Фундаментальное ограничение — низкий сетевой эффект в «реальном» мире. По менгеровской логике, деньгами становится актив с наибольшей реализуемостью — тот, который примет максимальное число контрагентов. Криптовалюты пока проигрывают фиату не по техническим характеристикам, а по глубине рынка: число продавцов, принимающих оплату в крипте, на порядки меньше, чем принимающих доллары или рубли. Волатильность — во многом следствие этого: тонкий рынок со спекулятивным составом участников не может быть стабильным. А без стабильности нет и единицы счёта — меню ресторана пришлось бы менять каждый час. Важно оговориться, что волатильность — нормальное свойство «молодых» денег. Другой вопрос, не является ли стабильность при ограниченной эмиссии структурно невозможной — консенсусного ответа на это, насколько мне известно, нет.

Со средством сохранения стоимости картина сложнее. Здесь нужно разделить два свойства, которые часто смешивают: устойчивость к цензуре и сохранение покупательной способности. BTC силён в первом — ни одно правительство не может заморозить ваш UTXO. Но резкие просадки стоимости делают его ненадёжным хранилищем в классическом смысле. Золото, к слову, тоже волатильно — именно поэтому его принято считать не деньгами, а защитным активом, в который бегут во времена повышенной неопределённости.

USDT и USDC ближе к «настоящим деньгам» по функциональности — де-факто расчётная единица криптовалютного рынка и приемлемое средство обмена. Во времена, когда иметь банковский счёт с работающими международными переводами — привилегия, стейблкоины нередко используются для оплаты товаров и услуг напрямую. Но у них свой изъян: контрагентный риск эмитента. USDT — это не доллар, а обещание Tether обменять токен на доллар. Тема доверия, от которой крипта стремилась уйти, возвращается во всей красе.

Три функции денег работают как диагностический инструмент: любой провал крипто-денег — это провал в одной из них. Terra пыталась быть единицей счёта (peg к $1) без устойчивого механизма сохранения стоимости. BTC силён в устойчивости к цензуре, но слаб как средство обмена и единица счёта. Фиатные стейблкоины вроде USDT и USDC решают обе проблемы, но ценой возврата к доверию — к конкретному эмитенту и его долларовым резервам. Децентрализованные альтернативы (DAI, алгоритмические стейблы) пытаются убрать эту зависимость — с переменным успехом.


Менгер и Сабо: деньги возникают снизу

Деньги — это не изобретение государства и не общественный договор. А пример реализации спонтанного порядка в терминах Австрийской Школы Экономики. В своей работе 1892 года Карл Менгер объясняет, что этот порядок возникает естественным образом из разницы в ликвидности товаров.

Автор назвал ключевое свойство Absatzfähigkeit — реализуемость, способность товара быть проданным в произвольный момент без существенной потери стоимости. Торговцы, замечающие, что некоторые товары продаются легче других, начинают принимать их как посредника в обмене даже если сами в них не нуждаются. Возникает положительная обратная связь: чем больше людей принимают товар как средство обмена, тем выше его ликвидность, тем привлекательнее он для следующего участника.

В рамках этого рассуждения, ликвидность измеряется по трем осям: время (товар не портится), пространство (его можно относительно удобно перевозить), количество (можно делить). Золото выигрывало по всем трём: не окисляется, компактно относительно стоимости и делится без потери свойств. Серебро было чуть хуже: тяжелее на единицу стоимости, но удобнее для мелких транзакций. Поэтому биметаллизм и существовал веками: золото для крупных сделок, а серебро для повседневных.

Государство в модели Менгера не создаёт деньги, а лишь ставит печать на том, что рынок уже выбрал. Чеканка монет есть стандартизация (гарантия веса и пробы), а не изобретение. Для криптоэнтузиаста менгеровская модель довольно понятна интуитивно. BTC как будто чистый менгеровский эксперимент: adoption снизу, никакого закона о legal tender, рыночная конкуренция с другими активами.

Ник Сабо в 2002 году опровергает миф о развитии денег из бартера и считает, что деньги эволюционировали из неких коллекционных предметов, решавших проблему кооперации между враждебными группами. Из-за “Дилеммы заключенного” животные почти не кооперируются с неродственниками, если обмен растянут во времени — высок риск обмана. На уровне малых групп люди решили это через память и репутацию. А вот на уровне межплеменной коммуникации задачу решали с помощью коллекционных предметов. Предметы эти должны иметь важное свойство unforgeable costliness — невозможность подделки без затрат, сопоставимых с «честным» созданием.

Например, одно племя охотится на бизона летом, а другое на оленя зимой в силу определенных периодов миграции животных. Чтобы не голодать большую часть года, им нужно обмениваться мясом. Но племена друг другу враждебны и не доверяют. Соответственно нужен какой-то товар, который трудно подделать или добыть (ракушки, которые можно достать далеко от территорий проживания обоих племен), чтобы контролировать справедливость обмена на протяжении всего цикла.

Для золота это свойство обеспечивается затратами на добычу и обработку, а для BTC — работой техники в рамках механизма Proof of Work. Не случайно биткойн-максималисты являются интуитивными менгерианцами.

Системно мыслящий читатель в этих объяснениях сразу же заметит проявление такого явления, как Сетевой Эффект. Закон Меткалфа гласит, что ценность сети пропорциональна квадрату числа участников. Доверие никуда не исчезает на совсем, а как бы переносится с конкретных людей на инструменты и институты. И здесь уже не так важно: ракушка, особый большой камень, золотая монета или запись в распределенном реестре — главное, чтобы было достаточное количество людей, которые доверяют именно этому инструменту, даже если не доверяют тому, с кем обмениваются. Полагаю, это одна из причин, почему доллар после 1971 года продолжает работать. Товарная основа исчезла — а деньги остались. Значит, одной модели недостаточно для объяснения такого сложного и многообразного феномена.


Хартализм: налоговый demand floor

Георг Фридрих Кнапп в 1905 году предложил радикально другой и подчёркнуто этатистский ответ: ценность денег определяется не товарными свойствами, а тем, что государство принимает их в уплату налогов и назначает в качестве основного средства платежа. Важная оговорка: Кнапп определяет «деньги» исключительно как продукт государственной деятельности. Всё, что возникает вне государства — сигареты в тюрьмах, ракушки каури, криптовалюты — для него не деньги, а товары, используемые для обмена. Это не эмпирический вывод, а дефиниционное решение: он строит категориальный аппарат так, что негосударственные средства обмена исключены заранее. Само государство при этом понимается как монолитный суверен — суды и администрация лишь исполняют его волю, а не формируют распределённую систему сдержек.

С учётом этого ограничения, дескриптивная сила хартализма остаётся высокой. Пока существует обязанность платить налоги в определённой валюте, у этой валюты есть гарантированный минимальный спрос — demand floor. Не имеет значения, из чего сделаны деньги — из золота, бумаги или битов в базе данных. Важно, что институт с монополией на принуждение требует их обратно.

Это дескриптивное утверждение, не нормативное. Кнапп не говорит, что так должно быть — он описывает механизм, который работает. Как гравитация: можно её не одобрять, но она действует.

Хартализм объясняет именно то, что Менгер не может: почему фиат после Бреттон-Вудса функционирует, хотя товарная основа исчезла. Российский рубль имеет ненулевую ценность даже при двузначной инфляции — потому что 140 миллионов человек обязаны платить налоги в рублях. Это и есть demand floor: не потолок ценности, а пол, ниже которого она не упадёт, пока существует налоговая система.

Но хартализм объясняет пол, а не потолок. Он не объясняет, почему доллар доминирует глобально, далеко за пределами налоговой юрисдикции США. Евродолларовый рынок — триллионы долларов, обращающихся за пределами американской банковской системы. Долларизация — десятки стран, использующих USD без какого-либо принуждения со стороны IRS. Нефтяные контракты, деноминированные в долларах. Всё это — USD demand, который существует там, где налоговое принуждение не действует. Для объяснения этого потолка нужен Менгер: network effects, глубина рынка, инфраструктура, привычка. Институциональное доверие. Хартализм запускает маховик, менгеровские сетевые эффекты его разгоняют.

Распространённый контраргумент — что доллар держится на военной силе США. Это тот же Кнапп, масштабированный до империи: монопричинное объяснение, которое не выдерживает проверки. Евро доминирует без армии, юань буксует при второй армии мира, а санкционное давление ускоряет дедолларизацию, но не обрушивает доллар — потому что ликвидность и инфраструктура самоподдерживаются.

Хартализм не объясняет и крипту. BTC работает как store of value без налогового demand. Золото — тоже. Сигареты в тюрьме — полноценные деньги без государства. Кнапп сказал бы: «это не настоящие деньги». Рынок с капитализацией в триллион долларов с ним не согласен.


Кредитная теория: деньги — это долг

Антрополог Дэвид Грэбер в «Debt: The First 5,000 Years» атаковал фундаментальное допущение Менгера: что до денег был бартер. Каждый учебник экономики начинается с этой истории — охотник менял шкуры на зерно, это было неудобно, и люди изобрели деньги как посредника. Проблема: антропологические данные говорят обратное. Ни одно известное общество не использовало бартер как основную систему обмена. Вместо этого были кредитные отношения: «я тебе должен», зарубки на палке, глиняные таблички с записями долгов. Деньги возникли не как замена бартера, а как способ учёта обязательств.

Подобные механизмы я замечаю и в наше время: в поселках или СНТ часто есть магазины, где владелец ведет специальную тетрадку с долгами. Размер сообщества позволяет знать друг друга, создавать сети доверия и отпускать товар местным, например, до пенсии или зарплаты.

Альфред Митчелл-Иннс формулировал жёстче ещё в 1913 году: любые деньги — это чьё-то обязательство. Монета — обязательство государства. Банкнота — обязательство центрального банка. Банковский депозит — обязательство коммерческого банка. Когда вы смотрите на свой банковский счёт и видите $10,000, это не значит, что где-то в хранилище лежат ваши десять тысяч. Это значит, что банк вам должен десять тысяч. Деньги на вашем счёте — актив для вас и пассив для банка.

Импликация для современного фиата фундаментальна. Когда банк выдаёт кредит, он не берёт деньги из чужих вкладов и не достаёт их из сейфа. Он создаёт запись: на стороне активов — кредит (вам должны), на стороне пассивов — депозит (банк должен). Деньги возникают из ничего в момент выдачи кредита. Это не метафора и не conspiracy theory — это бухгалтерская реальность, подтверждённая Банком Англии в 2014 году в работе «Money creation in the modern economy». Погашение кредита — обратный процесс: деньги уничтожаются, обе записи обнуляются. Подробная механика — тема второй статьи.

Для крипто-мышления это ключевой разлом. В блокчейне деньги — это вещь: токен, UTXO, баланс в state tree. Вещь существует в одном месте, её можно переместить, нельзя скопировать (double-spend problem решается именно для вещей). В кредитной теории деньги — это отношение: обязательство одной стороны перед другой. Отношение не существует «где-то» — оно существует между участниками. Эти две онтологии фундаментально несовместимы. Блокчейн оперирует вещами. Фиатная система оперирует отношениями. Это не технические ограничения, которые можно преодолеть оптимизацией — это разные представления о том, чем деньги являются.

У Грэбера есть ограничение, которое нужно обозначить. Он смешивает историческую хронологию с логическим объяснением. Даже если бартер был редок исторически, это не опровергает менгеровскую логику возникновения средства обмена. То, что охотник и земледелец не менялись шкурами на зерно на рыночной площади, не означает, что механизм отбора наиболее ликвидного актива не действует. Путаница между «так было» и «так должно быть» — частая ловушка, в которую попадают и экономисты, и антропологи.


Синтез: три линзы, одна реальность

Три теории не столько конкурируют, сколько описывают разные слои одного явления. Менгер объясняет механизм: как деньги возникают через спонтанный отбор наиболее ликвидного актива. Хартализм объясняет устойчивость: почему фиат работает после утраты товарной основы — налоговый demand создаёт пол. Кредитная теория объясняет онтологию: что деньги собой представляют в современной системе — обязательства, не вещи.

Ни одна из трёх теорий не описывает крипту полностью. BTC — чистый Менгер, но без кредитной эластичности. ETH ближе к харталистской модели через fee burn, но не создаёт деньги через кредит. Стейблкоины заимствуют устойчивость фиата, но возвращают зависимость от доверия иерархическим централизованным структурам. Это не слабость крипты — это индикатор того, что она представляет собой нечто новое. Тьюринг-полные смарт-контракты позволяют строить механизмы, которые комбинируют элементы разных теорий способами, недоступными ни чистому фиату, ни чистому «цифровому золоту». Но чтобы понять, что именно нового крипта предлагает, нужно сначала разобраться, от чего она отличается.

Почему золотой стандарт должен был закончиться

От золотого стандарта уходили трижды за сто лет: Британия в 1931, США де-факто в 1933 (запрет на хранение золота гражданами), окончательно — «Никсон-шок» 1971 года. Каждый раз причина одна: при растущей экономике фиксированное количество денег приводит к дефляционной спирали.

Если денег фиксировано, а экономика растёт — каждая монета со временем покупает больше. Ходлер, который ничего не делает, богатеет просто потому, что держит. Тот, кто работает и берёт кредит, беднеет — долг в дефлирующей валюте с каждым годом тяжелее. Это известная механика золотого стандарта: рантье богатели, фермеры разорялись, экономика регулярно падала в банковскую панику. Дефляционные деньги — это не свобода, а феодализм: кто накопил первым, стрижёт ренту с тех, кто пришёл позже.

Интеллектуальная честность требует признать аргументы обеих сторон. Gold bugs частично правы в диагнозе: после 1971 госдолг США вырос с ~$400 млрд до ~$36 трлн, золотой якорь действительно ограничивал эмиссию, а система, где долг покрывается новым долгом, структурно напоминает пирамиду. Но разница принципиальна: у государства есть налоговая база и монополия на валюту, а у Мавроди не было. Аналогия неточна.

Gold bugs ошибаются в рецепте. Вернуть золотой стандарт — значит вернуть проблему, из-за которой его отменяли. Более того, по менгеровской же логике золото должно было проиграть: доллар оказался делимее, транспортабельнее и с большей глубиной рынка. Менгер предсказал бы именно это — наиболее ликвидный инструмент побеждает.

Импликация для BTC: максимализм повторяет gold bug аргумент с цифровым активом — «fixed supply = honest money». Если золотой стандарт отменяли трижды из-за несовместимости фиксированного supply с эластичным demand, почему 21 миллион BTC устоит? Возможные честные ответы: BTC — не деньги, а store of value; Lightning Network создаст кредитный слой поверх жёсткого base layer; крипто не претендует на замену всей денежной системы. Все три честнее, чем «fiat is a scam».

MMT: описание, а не рецепт

Modern Monetary Theory — современное развитие хартализма. Ключевой тезис: государство с суверенной валютой технически не может обанкротиться в этой валюте — оно всегда способно создать деньги для обслуживания долга. Ограничитель — не бюджет, а инфляция.

Как дескриптивная модель MMT работает неплохо. Банки де-факто оперируют в её логике: создают деньги кредитом, ЦБ выступает lender of last resort, а бюджетные дефициты финансируются эмиссией долга, который ЦБ может выкупить. Это не теория из учебника — это описание того, что происходит каждый день. Банкиры и чиновники при этом часто отрицают MMT как идеологию, продолжая практиковать её механику.

Но как нормативная программа MMT несостоятельна. «Ограничитель — инфляция» звучит элегантно, пока не спросишь: кто определяет порог? Кто решает, когда эмиссия «слишком много»? MMT предполагает рациональное и своевременное государственное управление — то самое допущение, которое регулярно опровергается практикой. Турция, Аргентина, Зимбабве — все формально соответствуют MMT-описанию суверенной валюты. Результат известен. MMT описывает механизм верно, но не предлагает работающего предохранителя от злоупотреблений. Для сторонника самопринадлежности это ключевой изъян: система, в которой единственный ограничитель — добрая воля оператора, — это single point of failure.

ETH: теоретический гибрид

Самый интересный кейс для проверки теорий — не BTC, а ETH.

По Менгеру, ETH приобретает ликвидность через adoption. Но его реализуемость привязана к полезности сети (gas для транзакций), а не к внутренним свойствам актива. Золото ценно потому что оно золото; ETH ценен потому что на нём работает Ethereum. Ценность производная, не первичная.

По Кнаппу, EIP-1559 (2021) создаёт аналог налогового demand. Base fee сжигается навсегда. Чтобы пользоваться Ethereum, вы обязаны платить в ETH. Принуждение не государственное, а архитектурное: встроено в протокол, не в закон. Валидаторы — своего рода «стационарный бандит» в терминологии Мансура Олсона: извлекают ренту, но заинтересованы в процветании системы.

Оговорка: с account abstraction (ERC-4337, работает вне протокола с 2023) и EIP-7702 в Pectra upgrade (2025) пользователи могут платить за газ в USDC или DAI через paymaster. На первый взгляд это убивает харталистскую аналогию. Но цепочка такова: пользователь платит USDC → paymaster конвертирует в ETH → base fee сжигается в ETH. Paymaster — это обменный пункт у входа в налоговую, не отмена налога. Account abstraction снижает видимый demand на ETH, но не структурный.

По кредитной теории ETH не работает. Он не создаётся через кредит и не уничтожается при погашении обязательств. Fee burn — дефляция supply, не деэмиссия в кредитном смысле.

Ирония стейблкоинов

Tether — один из крупнейших по величине держателей государственного долга США. Крипто-индустрия, созданная как альтернатива фиатной системе, стала одним из крупнейших покупателей фиатного долга. Это не лицемерие — это подтверждение кредитной теории на практике. USDT — не доллар, а обязательство Tether обменять токен на доллар, обеспеченное treasuries — обязательствами правительства США. Обязательство поверх обязательства. Слои долга до самого дна. Митчелл-Иннс, писавший об этом в 1913 году, не удивился бы.

Хайек: незаконченный эксперимент

Фридрих Хайек в «Denationalisation of Money» (1976) предложил идею, опередившую время: пусть частные институты выпускают конкурирующие валюты, а рынок выберет лучшую. Хайек предполагал, что эмитенты будут конкурировать за стабильность покупательной способности — потому что пользователи рациональны и предпочтут валюту, которая лучше сохраняет ценность.

Крипто — непреднамеренная реализация этого эксперимента. Тысячи токенов конкурируют на открытом рынке без центрального арбитра. Но результат отличается от хайековского прогноза: вместо конкуренции за качество получилась конкуренция за ликвидность и хайп. Это не опровергает Хайека — скорее показывает, что он недооценил роль спекулятивного поведения и сетевых эффектов на ранних стадиях рынка. Менгер объяснил бы: побеждает не «лучшая» валюта, а наиболее ликвидная — а ликвидность на молодом рынке определяется вниманием, не фундаментальными свойствами.

Однако эксперимент не закончен. Инфраструктура зреет, регуляторные рамки формируются, а смарт-контракты создают пространство для механизмов, которые Хайек не мог предвидеть — программируемых правил эмиссии, прозрачных резервов, автоматических стабилизаторов. Вопрос не в том, провалился ли хайековский эксперимент, а в том, на какой он стадии.


Вместо заключения

Фиат — не аномалия и не мошенничество. Это эволюция от товарной ликвидности к кредитной: от золота, которое ценно потому что редко, к обязательствам, которые ценны потому что институты вынуждают их принимать и привычка делает их удобными. Понимание этого спектра — prerequisite для честного разговора о том, что блокчейн может, а что — нет.

Мы разобрались, откуда берутся деньги — из ликвидности, из налогов, из долга. Но как конкретно работает механизм, который создаёт 95% денежной массы? Как центральный банк управляет системой, в которой деньги создают коммерческие банки? И почему эта механика принципиально несовместима с trustless?

Об этом — во второй статье: «Как работает фиат».


Источники:

  • Menger, “On the Origins of Money” (1892)
  • Knapp, “The State Theory of Money” (1905)
  • Mitchell-Innes, “What is Money?” (1913)
  • Graeber, “Debt: The First 5,000 Years” (2011)
  • Hayek, “Denationalisation of Money” (1976)
  • Szabo, “Shelling Out” (2002)
  • Bank of England, “Money creation in the modern economy” (2014)
  • Eichengreen, “Globalizing Capital” (2008)
  • EIP-1559
  • ERC-4337
  • EIP-7702